Применительно к взаимоотношениям взрослых и детей вопрос обычно ставится так: как добиться от ребёнка того-то и того-то? Как сделать ребёнка таким-то и таким-то, как бы изловчиться, чтобы он чего-то хотел или не хотел… Совсем иначе на детство смотрит русская философская традиция. В преддверии Дня защиты детей публикуем беседу с Владимиром ВАРАВОЙ, доктором философских наук.
– Владимир Владимирович, вы активно продвигаете понятие «метафизика детства». Между тем даже понятие «философия детства» звучит непросто, зачем же усложнять сверх того?
– Да, я предпочитаю говорить именно «метафизика детства», обозначая тем самым традицию рассмотрения детства в русской философии и литературе – у Достоевского, Розанова, Платонова, Зеньковского, Бунина… Слово «метафизика» здесь звучит сразу в двух значениях. Во-первых, в изначальном значении, аристотелевском: метафизика лежит вне физики, за физикой, за эмпирическими данными, в нашем случае – за педагогикой и возрастной психологией. А второе значение слова «метафизика» – это «тайна», «тайна бытия». То, что не улавливается наукой в принципе. При всех, конечно, бесспорных достижениях отечественной педагогики.
Способ смотрения на детей, характерный для русской мысли, заложен прежде всего Достоевским. Русская метафизика детства укоренена в христианстве, это христианский взгляд на ребёнка. Вспомним, что сказано в Евангелии: «Если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царство Небесное». Или так: «Славлю тебя, Отче, Господа неба и земли, что Ты утаил сие от мудрых и разумных и открыл младенцам». То есть Господь посрамил взрослых – этих умных и разумных, сильных мира сего, а сокровенное открыл как раз «неразумным» младенцам.
– И в то же время существует такой взгляд на детей, что они – из-за отсутствия потребности в самоанализе – нередко проявляют жестокость, и даже такую, на которую взрослый человек благодаря самоанализу не способен.
– Взрослые создают мифы, научные и обыденные, в том числе – мифы о детстве. Представление о «детской жестокости» – это морально недоброкачественное представление взрослого. Осознавая в себе жестокость и будучи не в состоянии преодолеть её, взрослый оправдывается тем, что она, мол, присуща даже ребёнку, то есть божественному, светлому, райскому состоянию человека. Удивительно точно сказал Андрей Платонов: «Большие только предтечи, а дети – спасители Вселенной».
К этому вопросу мы обязательно вернёмся, а прежде скажу о том, какие авторы в наибольшей степени выразили русскую метафизику детства. Пока нет большой обобщающей работы, которая систематизировала бы взгляды на ребёнка, разбросанные в публицистике, в богословских текстах, в стихах, в прозе, в философской эссеистике. Этот труд обязательно должен быть проделан. Более-менее целостный взгляд присутствует у о. Зеньковского, автора работ по христианской антропологии и педагогике. Правда, он иногда отходит от богословия и традиции метафизики детства и погружается в психологизм и педагогику.
Если же смотреть не с точки зрения систематики мыслей о детстве, а с точки зрения обилия этих мыслей – тогда нужно выделить Розанова. У него это тесно связано с метафизикой пола и брака. А после о. Зеньковского и Розанова важнейшим источником для меня является книга прославленного детского писателя… Кого бы вы думали?
– Теряюсь в догадках.
– Корнея Чуковского. Я говорю про его книгу «От двух до пяти», где он, с одной стороны, исследовал механизмы детской речи, а с другой стороны – составил энциклопедию детского философского мышления, сам того, может быть, не ведая. Он, конечно, находился под воздействием тогдашней позитивистской (антиметафизической. – Прим. «АН») материалистической идеологии, поэтому мы видим двойственность: он то рассуждает как Соловьёв и Розанов, один в один, а то использует такие формулировки, что «у ребёнка неразвитое мышление» и поэтому он ребёнок «ошибки». Я называю это эволюционистской благоглупостью: мол, ребёнок творит чудачества из-за того, что ещё не знает о своём происхождении от обезьяны (смеётся). Но при всех недостатках этой книги я рекомендую её каждому родителю прежде всяких книг по детской психологии, поскольку Чуковский чувствует душу ребёнка – именно поэтому он смог написать такие прекрасные сказки в стихах.
В этой работе он собрал и представил детскую речь, детские вопрошания. «Кто выродил первую маму?», «А кто будет хоронить последнего человека?» Эти глубочайшие философемы, высказываемые детьми, говорят сами за себя.
Сказано у Чуковского и про «детскую жестокость». Он на примерах показывает, насколько невинен маленький ребёнок. Один из самых известных звучит так: «Бабушка, ты умрёшь? – Умру. – Тебя в яму закопают? – Закопают. – Глубоко? – Глубоко. – Вот когда я буду твою швейную машину вертеть!»
Разве скажет ребёнок такое из-за жестокости, из-за цинизма?
– Едва ли.
– Вот именно, ребёнок не видит здесь зла, он вообще не видит зла в чьей-то смерти. У маленького ребёнка просто-напросто нет страха смерти – а потому нет и трагизма смерти. Ребёнок «чудесно забронирован» от подобных скорбей, говорит Чуковский. А в переводе на язык русской философии это означает, что Господь хранит ребёнка от таких переживаний. Сознание ребёнка – райское, эдемское, в этом смысле ребёнок ещё не изгнан из рая. Поэт и философ Вячеслав Иванов точно заметил, что детство не знает ни смерти, ни страха, ни стыда, поскольку оно есть отголосок и продолжение забытого рая земли. Детская душа представляет собой первозданную чистоту, точь-в-точь как Адам и Ева до грехопадения.
Маленький ребёнок безгрешен, как безгрешен ангел, – соответственно, к нему неприменимы моральные категории. Он находится вне этики – и не потому, что «он на низкой ступени развития», – наоборот, он на более высоком уровне. Это высшее состояние, состояние святости, которое наиболее чётко уловили именно русские авторы. Бальмонт прекрасно сказал о детском сознании: «Вся Вселенная видна, нет в ней темноты».
Слово «жестокость» неприменимо к ребёнку, это порок взрослого человека – того, который осознанно причиняет страдания другому человеку с целью к чему-то принудить его или получить удовольствие. У маленького ребёнка таких мотивов нет. То, что взрослому человеку – грешнику – кажется жестокостью, для ребёнка является чем-то совершенно невинным.
– А в какой момент у ребёнка появляются нехорошие мотивы?
– Именно в тот момент, когда у него появляется страх смерти. Приходит осознание – жуткое и пронзительное, осознание смерти в первом лице: не только другие умирают, но и я, я умру! Вместе со страхом смерти приходит эгоизм, а вместе с эгоизмом – грех. Появляется искушение выстраивать свою безопасность и вообще свою жизнь за счёт других людей. И вот с этого момента, чтобы быть хорошим или хотя бы неплохим человеком, ребёнок должен нравственно напрягаться – преодолевать свой эгоизм. И если не преодолевает – тогда превращается с возрастом в законченного циника. Как в романе Уайльда «Портрет Дориана Грея»: физически человек развит, а душа не развивается – в ней поселяется и побеждает мерзость.
– И в каком возрасте ребёнок становится грешником?
– Совокупный опыт подсказывает, что это происходит на пороге семи лет. До наступления семилетнего возраста церковь причащает ребёнка без обязательной исповеди. И у Достоевского в «Братьях Карамазовых» говорится: «Дети, пока дети, до семи лет например, страшно отстоят от людей: совсем будто другое существо и с другою природой».
Кстати, вот ещё одна цитата из «Братьев Карамазовых», это говорит старец Зосима: «Деток любите особенно, ибо они безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам». Как указание нам! И в том же стихотворении Бальмонта «Детство» хорошо сказано: «Как прелестен этот бред, лепет детских слов. Предумышленности нет, нет в словах оков». Ребёнок – это подлинный философ, который постигает мир и знает о мире то, о чём взрослый давно понятия не имеет, – а мы отнимаем у ребёнка время для размышлений, нагружаем его секциями, кружками… Зачем? Я, будучи по образованию не только философом, но и педагогом, убеждён: детей ни к каким кружкам принуждать не нужно, всё должно быть только по желанию. А детские желания взрослому неведомы…
– Ох, Владимир Владимирович, предвижу несогласие множества читателей…
– Я понимаю, да. Главное – ответить себе на вопрос: для чего мы принуждаем ребёнка? Точно ли для его блага?
Педагогика и психология, появившись в XIX веке, заявили: мы знаем, что такое ребёнок, – это то-то и то-то. Они завладели детством – по сути, похитили его – и, трактуя его с взрослых позиций, фактически убивают его, сводят на нет. И сделать с этим ничего нельзя, потому что наше общество есть порождение взрослых, а не детей. Когда я окончил в девяностые годы педагогический университет, я горел утопической идеей реформировать педагогику, наполнить её метафизикой детства, но вскоре понял: это можно сделать лишь в очень ограниченном масштабе.
– А именно?
– Мы можем воздействовать на педагогику только частично, убрать из неё самые злокачественные проявления – например, фрейдизм, рассматривающий детство как нечто негативное, омрачённое, обязательно таящее в себе психологические травмы. Убрать представления о «детской жестокости», которые дискредитируют детство, представляют его как неидеальное состояние. Убрать наследие полового просвещения и проблематику «гендера», которые внедрялись в девяностые. Эрос, как и смерть, – сакральная зона, таинственная зона, и у ребёнка о ней своё собственное, волшебное представление, недоступное взрослому.
Но в целом, с точки зрения социальной практики, организовать педагогику на основе метафизики детства невозможно – для этого нужно жить в каком-то ином, пока немыслимом мире. Мы можем больше сделать в другом направлении – чтобы дети вообще появлялись. Рассказывать девушкам и юношам о чуде детства, о таинстве материнства, о величии отцовства, о счастье быть родителями.
– Наше издание постоянно поднимает тему рождаемости, расспрашивает демографов о том, как переломить возникшую в советское время тенденцию на убыль населения. Можно задать этот вопрос и философу.
– Я могу дать ответ, который, скорее всего, многих не устроит. Он звучит так: ситуация изменится тогда, когда общество всерьёз будет возвращаться к традиционным ценностям.
